Выдержки из путевых заметок "На воде"

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 5.00 [2 Голоса (ов)]

"На воде" - путевые заметки, своего рода автобиографическая повесть или даже, личный дневник, написанный Мопассаном после совершённого им на своей яхте - "Милый друг", средиземноморского круиза.

Выдержки из путевых заметок "На воде"Была опубликована в 1888 году. Несмотря на сравнительно небольшой объём это произведение вмещает в себе целый пласт размышлений о людях и о жизни. Оно наполнено философией и прекрасными описаниями окружающей природы. По словам самого Мопассана это путешествие было ему необходимо чтобы привести свои мысли в порядок. И вот он - результат, небольшой дневник, при прочтении которого чувствуешь единение с автором, словно находишься рядом, совершая это путешествие вместе с ним, видя и чувствуя то же, что и он. Полное погружение в атмосферу морского круиза.

Выдержки из путевых заметок Ги де Мопассана - "На воде"

"Я люблю этот тихий и холодный утренний час, когда пробуждается земля, а человек ещё погружён в сон. Воздух полон таинственного трепета, неведомого тем, кто долго нежится в постели. Вдыхаешь, пьёшь, видишь возрождающуюся жизнь, материальную жизнь мира, жизнь, которая проникает в небесные светила и чья тайна есть величайшее наше страдание."


 "... гигантская грозная волна, нависшая над морем, гранитный вал в зубчатой короне из снега; белые остроконечные вершины тянутся к небу, словно застывшие брызги пены. А за ними встаёт солнце, заливая обледенелые снега расплавленным серебром."


 "Утром их рельефные, чёткие контуры проступают на небесной лазури, нежной и чистой, подёрнутой пурпуром, на классической лазури южных побережий. А вечером их лесистые склоны мрачнеют и чёрным пятном расплываются по огненному небу, кроваво-красному и зловещему."


"Если бы можно было открыть черепную коробку, как подымают крышку кастрюли, в голове у математика оказались бы числа, у драматурга - воздевающие руки и декламирующие актёры, у влюблённого - женская головка, у распутника - непристойные рисунки, у поэта - стихи..."


 "Какой приют для живых - этот сад, где покоятся мёртвые! Розы, розы, куда не глянь - розы. Кроваво-красные, бледные, белоснежные, с алыми прожилками. Могилы, дорожки, свободные места, ещё пустые сегодня, завтра уже заполненные, - всё покрыто розами. От их одуряющего запаха кружится голова, подкашиваются ноги."


 "Впрочем, везде, по всему сказочно прекрасному берегу, мы в царстве Смерти. Но она скромна, прикрыта вуалью, очень сдержанна и стыдлива - словом, отлично воспитана. Никогда вы с ней не столкнётесь лицом к лицу, хоть она ежеминутно прикасается к вам. Можно бы подумать, что в этом земном раю не умирают вовсе, ибо все участвуют в заговоре, все поддерживают обман в угоду безжалостной повелительнице. Но как её чувствуешь, ощущаешь, как часто видишь край её чёрной одежды. Да, много нужно роз и много лимонных деревьев в цвету, чтобы ни один порыв ветра не мог донести до нас ужасный запах, которым тянет от мертвецких."


"Ветер, какая это могущественная особа для моряков! О нём говорят, как о живом человеке, как о всесильном повелителе, то грозном, то благосклонном. Это о нём толкуют постоянно, целыми днями, о нём думают непрестанно, и днём и ночью. Вам он неведом, жители суши! А мы, моряки, знаем лучше, чем отца и мать, этого невидимку, деспота, самодура, злоумышленника, предателя, палача. Мы и любим и страшимся его, нам наперёд известны его козни и вспышки гнева, мы научились предугадывать их по знамениям неба и моря. Он не даёт забывать о себе ни на минуту, ни на секунду, ибо борьба между нами не прекращается никогда. Всё наше существо настораживается перед битвой: глаз пытается разглядеть неуловимые приметы, кожа ждёт ласки или удара, мысль проникает в его замыслы, предупреждает внезапные прихоти, ищет признаков миролюбия или вражды. Ни один враг, ни одна женщина не даст нам столь сильного ощущения борьбы, не потребует от нас такой прозорливости, как ветер, ибо он властелин моря, он тот, от кого можно уклониться, дождаться милостей или спастись бегством, но укротить его нельзя.

И в душе моряка, как в душе верующих, живёт образ гневливого и грозного бога, живёт священный, благоговейный, беспредельный страх перед ветром и восхищение его могуществом.


 "Есть люди, которым всё нравится, которых всё радует. Они любят солнце и ненастье, снег и туман, праздничный шум и домашний уют, всё, что они видят, что делают, что говорят и слышат.

Одни из них ведут жизнь тихую, покойную и мирную среди своего потомства: другие живут жизнью бурной, полной развлечений и утех.

Ни те, ни другие не знают скуки.

Жизнь для них - это занимательный спектакль, в котором они сами участвуют, весёлое и пёстрое зрелище, не поражающее ум, но весьма приятное.

Но есть и другие люди, чья мысль молнией обегает узкий круг осуществимых надежд, и ужас охватывает их перед убожеством человеческого счастья, перед однообразием и бедностью земных радостей."


 "Когда говорят о людоедах, мы гордо улыбаемся, кичась своим превосходством над ними. Но кто дикарь - тот, кто сражается, чтобы съесть побеждённого, или тот, кто сражается, чтобы убить, только убить?"


 "Да, несомненно, если правительства присваивают себе власть над жизнью и смертью народов, нет ничего удивительного в том, что и народы подчас присваивают себе власть над жизнью и смертью правительств. Кто бы не стоял у кормила, его долг - уберечь народ от войны, как долг капитана - уберечь судно от крушения.

Когда гибнет корабль, капитана предают суду, и, если доказано, что он виновен в нерадении или хотя бы только в оплошности, он несёт заслуженную кару.

Почему же не судить правительства после каждого объявления войны? Если бы народы это поняли, если бы они сами стали судьями для своих правителей - убийц, если бы они отказались идти на убой неведомо за что, если бы они обратили оружие против тех, кто вооружил их для убийства, - в тот же час войне пришёл бы конец! Но этот час никогда не настанет."


 "Берег исчезает; вокруг - ничего, кроме мрака. Ощущение восхитительное и опьяняющее: уходить в пустынную тьму, в безмолвие ночи, по тёмному морю, вдали от всего. Кажется, что навсегда покидаешь землю, что конца пути не будет, никогда не покажется берег, не займётся день."


 "... что луна каким-то таинственным образом влияет на человеческий рассудок.

Поэты бредят ею в упоительных или нелепых стихах, а на чувства влюблённых она оказывает такое же действие, как катушка Румкорора на электрический ток. Тот же человек, который при солнце любит спокойно и трезво, теряет голову и безумствует при луне."


 "В чём обаяние этой луны, этого давно умершего небесного светила, которое являет нам свой жёлтый лик и посылает на землю мертвенный свет своих лучей? Чем она пленяет нас - нас, чья мысль носится в вольном полёте? Не потому ли мы любимие, что она мертва? Как сказал поэт Арокур:

                    Потом пришла пора ветров и остываний,

                    Луна наполнилась волной живых роптаний:

                    Всё было у неё - и реки без числа,

                    И глубь морей, стада и грады, смех и стоны,

                    Была любовь, был бог, искусство и законы - 

                    Всё постепенно тень взяла.

Не потому ли мы любим её, что поэты, которым мы обязаны извечным самообманом, пропитывающим всю нашу жизнь, обольстили наши взоры всеми образами, увиденными в её лучах, научили наше безудержное воображение постигать на тысячу ладов неизменную ласку её сияния?"


 "Есть шорохи, звуки, голоса, которые ранят, которые в один миг наполняют душу болью, ужасом, смертной тоской."


 "Тихий скрип в ночном безмолвии, - и на меня тотчас дохнуло ужасом и безумием, ибо в этом слабом звуки довольно силы, чтобы мгновенно пробудить нестерпимую боль, всегда дремлющую в душе всех живущих. Чей это голос?

Это голос, который неумолчно звучит в нашем сердце, который укоряет нас непрерывно, неотступно, упорно, неотвязно, безжалостно, жестоко, непримиримо, укоряет нас во всём, что мы совершили, и во всём, чего не совершили; это голос совести, смутных сожалений о невозвратном, об ушедших днях, о случайно встреченных женщинах, которые, быть может, полюбили бы нас, о горьких утратах, о суетных радостях, несбывшихся надеждах; голос всего, что проходит, что уносится, обманывает, исчезает, всего, чего мы не достигли и не достигнем никогда; тоненький, ноющий голосок, сетующий на непросветность жизни, на тщету усилий, на немощь духа и слабость плоти.

Вновь и вновь, нарушая угрюмое молчание ночи, он шептал мне в ухо, припоминая всё, что я мог бы любить, всё, к чему безотчётно тянулся, о чём грезил, мечтал, всё, что жаждал увидеть, достигнуть, узнать, чем хотел насладиться, всё, что напрасной надеждой манило мой бедный, ненасытный, немощный и бескрылый ум, всё, к чему он безуспешно стремился, не в силах вырваться из оков незнания."


 "У него словно две души, и одна из них подмечает, истолковывает, оценивает каждое ощущение своей соседки - души естественной, общей всем людям: и на всю жизнь он осуждён навсегда и везде быть отражением других, осуждён наблюдать, как он чувствует, действует, любит, мыслит, страдает, и никогда не страдать, не мыслить, не любить, не чувствовать, подобно всем смертным, чистосердечно, искренне, просто, не изучая себя после каждой улыбки и каждой слезы."


 "Актёр и в то же время зритель своей и чужой игры, он никогда не бывает только актёром, как бесхитростные люди, которые живут не мудрствуя. Всё вокруг него становится прозрачным - души, поступки, тайные помыслы; им владеет какой-то странный недуг, похожий на раздвоенность сознания, и это делает его существом чрезмерно восприимчивым, сложным, замысловатым и утомительным для самого себя. Вдобавок он столь болезненно впечатлителен, словно с него живого содрали кожу, и каждое соприкосновение с миром причиняет ему жгучую боль."


 "И я вглядывался в тёмные углы хижины, словно ожидая, что сейчас увижу притаившееся чудовище, гнусное, отвратительное, страшное, которое подстерегает человеческую жизнь, убивает, грызёт, давит, душит людей; чудовище, которое любит алую кровь, воспалённые глаза, сухую морщинистую кожу, седые волосы и заострившиеся черты."


"Каждый раз, когда собирается много людей, происходит одно и то же поразительное явление. Все эти люди, сидящие бок о бок, разные, отличные друг от друга по уму, по развитию, склонностям, образованию, верованиям, предрассудкам, мгновенно, только потому, что они собрались вместе, сливаются в некое существо, наделённое своей, особенной душой и своим новым, неожиданным образом мыслей, которые выводятся как среднее арифметическое из суммы отдельных мнений.

Это толпа - толпа, которая образует особый собирательный  организм, столь же отличный от всякой иной толпы, как один человек отличен от другого.

Народная поговорка гласит, что <толпа не рассуждает>. Но почему толпа не рассуждает, если рассуждает каждый отдельный человек в толпе? Почему толпа неожиданно делает то, чего не сделала бы ни одна из составляющих её единиц? Почему толпа подвержена безудержным порывам, необузданным вспышкам ярости, вздорным увлечениям и в безумии своём совершает поступки, которых не совершил бы ни один из образующих её людей?

Какой-то неизвестный что-то провозглашает, и вот все приходят в исступление, все в едином порыве, которому никто не противится, увлечённые одной и той же идеей, внезапно превращённой во всеобщую, не взирая на различие каст, взглядов, верований, нравов, бросаются на человека, рвут его на куски, топят, - без всякой причины, почти без повода, а между тем каждый из них, будь он один, кинулся бы, рискуя жизнью, спасать этого человека.

А вечером, воротясь домой, каждый из них спросит себя: откуда этот приступ ярости и безумия, который вдруг заставил его пойти наперекор своей природе и своим наклонностям, как мог он поддаться столь зверскому порыву?

Причина в том, что он перестал быть человеком и стал одним из толпы. Его собственная воля слилась с общей волей, как капля воды сливается с потоком.

Его личность исчезла, превратилась в мельчайшую частицу огромной непостижимой личности, именуемой толпой. Паника, овладевающая всей армией, общественные бури, захватывающие целые народы, безумие плясок смерти - всё это пример одного и того же феномена.

В сущности, отдельные люди, слившиеся в единое целое, - это не более удивительно, чем тело, состоящее из отдельных молекул."


 "Неужели никто не может представить себе любовь иначе, как в сочетании с деспотизмом и чувством собственности? По-видимому, всякая привязанность неминуемо влечёт за собой какие-то обязательства, обиды и, до известной степени, рабство. Стоит только ответить улыбкой на любезности какого-нибудь незнакомца, и он уже пользуется этим преимуществом, допытывается чем вы заняты, и упрекает вас в холодности. Если же выкажешь дружелюбие, то всякий воображает, что он тем самым приобрёл какие-то права на вас; дружба превращается в долг, и узы, связывающие друзей, оказываются петлёй.

 Нежная заботливость, ревность, подозрительная, назойливая, въедливая, которой терзают друг друга два человека, встретившиеся в жизни, в полной уверенности, что они понравились друг другу, это всего-навсего неотступный страх одиночества, которым одержим человек на нашей земле.

Каждый из нас, ощущая вокруг себя пустоту, бездонную пустоту, в которой колотится его сердце, мечется мысль, идёт по жизни, словно помешанный, раскинув руки, вытянув губы, ища, кого бы прижать к своей груди. И он обнимает направо и налево, без разбора, не спрашивая, не глядя, не понимая, чтобы только не быть одному. Пожав кому-нибудь руки, он уже говорит как будто: <Теперь вы отчасти принадлежите мне. Я имею некоторое право на вас, на вашу жизнь, на ваши мысли и ваше время.>. Вот почему столько людей, совершенно чуждых друг другу, воображают, что любят друг друга, вот почему столько людей соединяют руки и сливают уста, не успев даже разглядеть друг друга. Они спешат полюбить, чтобы уйти от одиночества, полюбить нежно и страстно, но полюбить навеки. И они обещают, клянутся, воспламеняются, раскрывают всю душу перед чужой душой, случайно встретившийся накануне, отдают своё сердце чужому сердцу, наугад, только потому, что понравилось лицо. И от этой спешки, от этих торопливых связей столько промахов, разочарований, ошибок, столько сердечных мук.

И мы остаёмся одни, вопреки всем нашим усилиям, мы остаёмся свободными, сколько бы нас не сжимали в объятиях.

Никто никогда не принадлежит другому. Участвуешь, почти против воли, в жеманной или страстной любовной игре, но никогда не отдаёшься весь. Человек, одержимый потребностью властвовать, изобрёл тиранию, рабство и брак. Он может убить, замучить, заключить в темницу, но человеческая воля ему неподвластна, хоть бы она и покорилась на время."


 "В этих стенах хочется плакать, стонать, хочется терзать своё сердце, бередить не зажившие раны, до бесконечности усугубляя и приумножая все горести, которые мы можем вместить."


 "Звон золота, неумолчный, как морской прибой, настойчивый, грозный, едва переступишь порог, долетает до слуха, потом проникает в душу, волнует сердце, смущает мысль, помрачает ум. Отовсюду несётся этот звон, - он и песня, и крик, и призыв, и соблазн, и мука."

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить